Вторник , 26 Сентябрь 2017
Рекомендуем
Главная » В России » Нина Ягодинцева. Рассказать историю (рецензия на книгу Виталия Молчанова «Фрески на сайте Ассоциации писателей Урала)
Нина Ягодинцева. Рассказать историю (рецензия на книгу Виталия Молчанова «Фрески на сайте Ассоциации писателей Урала)

Нина Ягодинцева. Рассказать историю (рецензия на книгу Виталия Молчанова «Фрески на сайте Ассоциации писателей Урала)

Молчанов В.М. Фрески. Стихотворения и поэмы. – М.: ИПО «У Никитских ворот»

 

Это было всегда. Это будет, несмотря на Интернет и умопомрачительные гаджеты, на информационные потоки, лавины и сели, обрушивающиеся на головы современников, на телевизионные истерики ток-шоу и чудовищное хладнокровие новостей. Это будет всегда: желание услышать историю – из прошлого ли, настоящего ли, будущего – так, как будто происходит она здесь и сейчас и требует для себя живого сочувствия. Слушая её, ты вдруг непостижимо ощущаешь себя живым и настоящим, и всю глубину времени в себе, в своей крови – чувствуешь абсолютно реально, как будто только так могло и может быть.

Рассказчиков ценят именно за это. История сохранила факт, что издавна на Урале, в котле народов, в междоусобных схватках, среди попавших в плен к чужакам у хорошего рассказчика было больше шансов выжить, потому что долгими зимними вечерами он уводил за собой слушателей то в быль, то в сказку. Где что когда услышал – заплетал он в причудливый сюжет, непременно с «переживательными» подробностями, памятными приговорками. Плясал огонь в очаге, таили дыхание слушатели, и всё многоцветное узорочье жизни, и суровая школа её, и промысел Божий в судьбах становились понятнее, ближе, постижимее.

Прошли века, накопились библиотеки, размножились сайты – но в человеке-то ничего не изменилось. И, открывая книгу, буквально с первых страниц понимаешь: вот он, рассказчик – азартный, увлечённый, ради красного словца ничего не жалеющий, любящий жизнь и живущий поэтически азартно, знающий свою силу и умеющий «показать товар лицом»:

Весна-дворняга солнечным оскалом

Зиме грозила: «Береги бока!».

Пригожий лик под ледяным забралом

Таить устала стольная река,

И лопнула морозная тесёмка.

Шлем по теченью сбросив за спиной,

Приподнялась Москва. С утра позёмка

Котлы проталин сдобрила крупой…

<…>

Материя разложена по штукам,

Бери любую – не жадись, плати.

Моченья и соленья, связки лука,

Бочонки мёда, пирогов ломти…

Глаз маслится от снеди изобильной!

Весна-дворняга, изойдя слюной,

На жарких лапах кралась мимо мыльни

С окошками из плёнки слюдяной.

Живая речь, соединяющая в целое рассказываемой истории самые разные пласты – исторические, культурные, не брезгующая, а порой буквально блистающая просторечиями, перехлёстывающая за условности поэтической формы – что может быть увлекательнее для благодарного слушателя? Ведь тут вам не простак-балагур, а философ, выбирающий сюжеты со смыслом, превосходящим привычное обыденное разумение. Вот смерть младенца от «родимчика»:

<…>

Как бисером расшитая дорожка –

Небесный самотканый рушничок,

Чтоб по нему прошли босые ножки,

Не обморозясь, в облачный чертог.

<…>

Не чахнуть внуку в царской каталажке

Не гнить в окопах Первой мировой…

У Марьюшки родился сын в рубашке

И умер в ночь под самый выходной.

 

Где от полозьев чёрные полоски

Морщинами легли на ровный снег,

Метель морозно-ветряной двухвосткой

С плеча хлестала уходящий век.

Увидеть и вплести крохотную младенческую судьбу в судьбу гигантской штормовой эпохи – для этого надо быть творцом в чистом, исконном смысле слова, замахнуться мыслью на таинственный Божий замысел о нас… Это очень по-русски, немногословно, но многоцветно и безмерно.

Вообще Виталий Молчанов – наш, русский рассказчик. Он не будет плести прихотливые восточные орнаменты говорения – даже в «восточных» своих стихах, не стремится вывести прямой однозначный вывод из жизненного сюжета – просто рассказывает, просто даёт уму и сердцу цельную картину мира, не всегда всем понятную логически. В ней ценно другое: вот эти самые связи, соединяющие человека со звёздами, умершего младенца – с грядущим веком, да и сама словесная ткань, в которой все эти соединяющие нити-смыслы вспыхивают мгновенно, в каждой строке:

Помню, ведомый отцовской рукой, – где та рука –

Шёл я по лестнице вверх винтовой мять облака,

Скатывать в комья ребячьей мечты небо, как снег.

Звёзды свои занимали посты, чуя набег

Тьмы, пожирающей солнечный диск. B эти часы

Вспыхивал факел – сонм пляшущих искр Гыз галасы.

А если это так – становятся понятными и пристрастность поэта к историческим, фольклорным, библейским сюжетам – сюжетам на все времена, и необычайная плотность стиха, когда привычная для современника ритмическая сетка гудит и качается под тяжестью плотных метафор:

Встретилась мне у подъезда тоска в рваном ботинке.

К сахарной пудре седого виска липли снежинки,

Белыми мухами лезли под плащ эры застоя.

Мёртвый поэт был согбен и дрожащ, взгляд беспокоен.

Мерно качался фонарь на столбе, ветром влекомый,

Словно адепт в непрерывной божбе. – Выйти из комы

Ты не сумел, хоронили тебя с миру по нитке,

Как и сейчас, в первый день декабря – снежный и липкий.

Лезвием в небо нацелен был нос, в пальцах – иконки,

Пением батюшка – бывший матрос – рвал перепонки.

Комья ронялись на гроб тяжело в паре морозном,

Сверху ткачиха швыряла назло зимнее кросно,

Видно решила земле сгоношить кипенный саван.

Мать причитала: «Эх, бросил бы пить горькую сам он».

После поминок родне и гостям выдала ложки,

Нам же – по книжке, как старым друзьям,

в мягкой обложке,

Чтобы читали твои стихири денно и нощно.

Книжку забросил я… Брат, извини, если возможно.

И кто же поставит в вину рассказчику его упоение речью и сюжетом, его вживание в чужие судьбы – и виденье сквозь них судьбы своей? Ведь нельзя не увлечься этой стихией, невозможно втиснуть её в сугубые филологические рамки, не стоит выверять строчки по ритмической линеечке, потому что речь – живая, пульс у неё – живой, и логика – собственная, пусть порой и угловатая, но ведь в этой угловатости и таится – жизнь!

Как размашисто крут дирижёр! Это шторма прекрасное престо —

Перелом, поворот-оверштаг, лязг запора, распяливший дверь,

И надежда в глазах у щенка на концерте для флейты с оркестром,

Что любовь нереально жива в череде бесконечных потерь.

В океане земной суеты нас Вивальди выводит из дрейфа —

Одинокий с рыжинкой старик, в нищете скоротавший свой век.

Пусть поёт и вибрирует в такт вместе с сердцем чудесная флейта

Так, что хочется всё изменить, и слезинки ползут из-под век.

Русскому рассказчику равно дороги все поводы для душевного разговора, дабы скоротать – вечер ли, век… Вот печальный, но счастливо разрешившийся дорожный анекдот про случайный фингал от упавшего с полки баула:

Непруха, братцы, одна не ходит:

Семь лет по зонам. Обидно. Больно.

Не крал, не дрался, ну, выпил, вроде, —

В двенадцать завтра сходить в Раздольном.

Там встретит Катя, а я побитый.

— Такое, — спросит, — твоё «с начала»?

Забился в угол несчастный мытарь.

Земля на рельсах состав качала,

<…>

Сейчас заметит позорный штемпель —

Фингал проклятый — пошлёт подальше.

Вороны лают про быль и небыль,

И в этом лае так много фальши.

Но встали рядом сосед с соседкой

И проводница, и полвагона.

Сказали, мол, чемоданы метко

Влетают в скулы — без лжи и гона,

Что ты в дороге не пил, не дрался…

И взгляд смягчился, стал тёплым, прежним.

С плаката рядом вам улыбался,

Нахохлив брови, геройский Брежнев.

Но есть и другой, масштабный поэтический сюжет, где оренбургская святыня – Табынская икона Божьей Матери – проводит оренбуржцев через смуту Гражданской войны. Утрата и обретение – испытания, открывающие смысл русской жизни, в которой всегда спасает вера:

Трижды с матушкой-Иконой

Обошли весь град вокруг:

Прекратились смерти, стоны,

Вытер слёзы Оренбург…

Но что такое вера? Ведь это то самое тайное, интуитивное знание о единстве и неразрывности мира, о его сквозных законах воздаяния и прощения. А в основе цельности – понимание, что человек един со своей землёй, кровно соединён с её историей, и чтобы ничего не забыть, истории нужно, рассказывая, проживать так, как будто они произошли не вчера или несколько веков назад, а так, как будто они живут всегда, здесь и сейчас.

Интересна технология создания фресок – со сквозным видением будущего сюжета, с волевой решимостью творца и азартом созидательного порыва – по сырой штукатурке, без возможности что-то подправить после… Но разве не так мы проживаем всю свою жизнь, без черновиков, набело? Разве не так рассказывает нам автор нашу собственную историю – дальнюю и недавнюю, говорит о своих собственных переживаниях и сомнениях?

Книга Виталия Молчанова «Фрески» объединяет очень разные стихи. Это разнообразие, тематическое и формальное, эта плотность и порывистость метафор создают узнаваемый авторский язык, притягательный образ рассказчика, философа от жизни, от её непростых исторических и душевных коллизий. И, думается, время таких рассказчиков – сегодня и всегда, пока человеку интересен человек и Божий мир вокруг нас.

Нина ЯГОДИНЦЕВА, Челябинск

Ссылка на публикацию

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*


Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>